Канадский учёный Дэниел Драйкер: как яд ящерицы гила привёл к созданию Ozempic

В 1995 году в грузовом отсеке самолёта Air Canada летел необычный пассажир: ядовитая, черно-оранжевая ящерица гила в металлической клетке, которую везли из Юты в Торонто. После посадки в аэропорту Пирсон ящерицу доставили в лабораторию Дэниела Драйкера, эндокринолога, пытавшегося разгадать медицинскую загадку.

До прибытия ящерицы Драйкер, невысокий жилистый мужчина с суховатым чувством юмора, обзванивал укротителей рептилий по всему американо-юго-западу. Он пытался раздобыть гилу после того, как попытка клонировать её гены в Торонто провалилась. В итоге зоопарк в Юте согласился продать животное за фиксированную плату в 250 долларов.

«Звучит как странная научная рыбалка, но найти эту ящерицу тогда было очень волнующе», — говорит 70-летний Драйкер, настолько сдержанный человек, что предупреждает своих научных сотрудников, когда проявляет энтузиазм.

Спустя три десятилетия ящерица всё ещё у него. В облаке морозного пара Драйкер достаёт замороженную полосатую тушку длиной около фута, завёрнутую в плёнку, из морозильника своей лаборатории в торонтской больнице Mount Sinai. «Разве не красавица?» — спрашивает он с ноткой ностальгии.

На первый взгляд, сцена с Драйкером, разглядывающим подмороженного монстра, похожа на кадр из фильма ужасов. Но именно эта ящерица оказалась в центре одного из самых значимых достижений современной медицины.

В Гарварде в 1980-х годах Драйкер участвовал в исследованиях, раскрывших биологическую роль GLP-1 — кишечного гормона, который стимулирует выработку инсулина и регулирует уровень сахара в крови. Однако у GLP-1 был существенный недостаток: естественный гормон разрушается в организме за считаные минуты. Учёные видели в нём потенциал для лечения диабета, но им нужно было найти способ продлить его действие.

Тут и появилась ящерица. В её яде содержится молекула эксендин-4, которую в 1990 году выделил Джон Энг, эндокринолог из медицинского центра Veterans Affairs в Бронксе. Природа создала соединение, которое имитировало многие эффекты человеческого GLP-1, но при этом было устойчиво к ферментам, быстро его разрушающим.

Драйкер извлёк ДНК из слюнной железы ящерицы и клонировал ген эксендина-4. Вместе с коллегами он установил, что это вещество отличается от собственного GLP-1 гилы. Эксендин-4 стал основой для экзенатида — первого препарата класса GLP-1, одобренного для лечения диабета второго типа.

Это открытие стало важным шагом к новому классу лекарств, в итоге приведшему к семаглутиду — действующему веществу Ozempic и Wegovy. Казалось бы, узкоспециальное исследование кишечного гормона превратилось в глобальный медицинский и культурный феномен.

«Гормоны GLP-1 — одно из важнейших открытий современной медицины, оказавшее огромное влияние на одно из самых распространённых метаболических заболеваний», — говорит доктор Бернард Зинман, почётный профессор факультета медицины Торонтского университета и давний наставник Драйкера. «У нас эпидемия ожирения и диабета, и впервые у нас есть терапия, способная изменить жизнь людей и течение болезни».

Сегодня примерно каждый двенадцатый взрослый канадец принимает рецептурный препарат класса GLP-1, а спрос на эти лекарства продолжает расти. Некоторые препараты GLP-1 также показали способность снижать риск серьёзных сердечно-сосудистых и почечных осложнений, с потенциалом лечения ряда других состояний, включая заболевания печени и расстройства, связанные со злоупотреблением психоактивными веществами.

Блокбастеры, подавляющие аппетит, — Ozempic, Wegovy и Mounjaro — также вызвали глобальный ажиотаж вокруг обещания резкого похудения от одной еженедельной инъекции. Они проникли в поп-культуру: их принимают голливудские знаменитости и звёзды спорта вроде Серены Уильямс и Шакила О’Нила, а также тикток-фитнес-инфлюенсеры от Лос-Анджелеса до Бразилии.

Экономический эффект тоже оказался колоссальным: Ozempic — самое продаваемое лекарство в Канаде, а продажи всех инъекционных препаратов семаглутида в стране составили 3,5 миллиарда долларов в 2025 году. В 2023 году датская компания Novo Nordisk, производитель Ozempic и Wegovy, получила выручку около 50 миллиардов долларов — это более восьми процентов ВВП Дании на тот момент.

В 2025 году Драйкер стал лауреатом премии Breakthrough Prize в области наук о жизни в размере 4,2 миллиона долларов, которую часто называют «Оскаром науки», за новаторскую работу над GLP-1. Хотя номинации на Нобелевскую премию конфиденциальны, Драйкера недавно назвали лауреатом премии Clarivate Citation Laureate 2026 года — награды, отмечающей исследователей, чья работа считается «нобелевского уровня», что подогрело слухи о том, что он может стать претендентом на Нобелевскую премию по физиологии и медицине этого года.

Драйкер говорит, что его извилистый путь от расшифровки биологии GLP-1 в 1980-х до раскрытия потенциала ящерицы гила десятилетием позже — и переживания критики в адрес первого поколения препаратов GLP-1 — подчёркивает роль случайности в научных открытиях.

«Не было момента эврики для GLP-1, — вспоминает Драйкер. — Были лишь десятилетия проб и ошибок и упрямая решимость продолжать».

Джон Ашер, бывший постдокторант в лаборатории Драйкера, а ныне профессор Университета Альберты, описывает Драйкера как прирождённого скептика, неутомимого в лаборатории. Он сравнивает его упорство с поведением собаки, пытающейся достать что-то на столе, до чего не дотянуться, — «но Дэн в итоге получает своё угощение», говорит он.

При этом Драйкер яростно поддерживает своих сотрудников, которых называет «моими детьми». Когда первую научную статью Ашера о пользе GLP-1 для сердечно-сосудистой системы отклонил престижный журнал, тот почувствовал себя подавленным. Через три часа он получил семистраничный ответ, который Драйкер написал в редакцию, скрупулёзно доказывая, что решение было ошибочным.

«Мне бы на написание такого документа потребовалось два дня, — вспоминает Ашер, — а он сделал это за два-три часа». Журнал согласился пересмотреть решение, но в итоге всё равно отклонил статью.

Драйкер «любит спорить и никогда не хочет проигрывать в споре», говорит Ашер. Иногда было болезненно, когда сотрудники были воодушевлены результатом, а Драйкер оставался не убеждён. Ашер считает, что из Драйкера вышел бы блестящий юрист: за почти пять лет работы в лаборатории Ашер редко выигрывал у него спор.

Мария Хесус Гонсалес Рельян, постдокторант, несколько лет работавшая с Драйкером, была изначально шокирована, увидев его объявление о вакансии в Twitter. «Помогите нам разобраться с действием кишечных гормонов — вам не обязательно быть крайне мотивированными или гениальными, мы сами таковыми не являемся, — говорилось в посте с типичной для Драйкера самоиронией. — Любопытство, высокие этические стандарты, вдумчивость, талант к получению воспроизводимых (отрицательных) результатов — вот как мы работаем».

До собеседования с Драйкером Гонсалес Рельян прошла изнурительное девятичасовое собеседование в Гарварде. Её разговор с Драйкером длился считаные минуты и почти не касался науки. Он предложил ей посетить лабораторию и Торонто, чтобы убедиться, что ей там будет комфортно. Позже она узнала, что он уже прочитал все её научные статьи.

В первые три года работы в лаборатории ей казалось, что вечно «спокойный» и невозмутимый Драйкер равнодушен к её исследовательскому проекту по GLP-1. Затем он предложил отправить работу в престижный журнал Cell Metabolism, хотя у неё ещё оставались незавершённые эксперименты. «Я думала, что нужно ещё годы работы, но он увидел раньше меня, что работа готова». Статья в итоге была опубликована как обложка номера.

Размышляя о своей кажущейся сдержанности, Драйкер говорит: «Моя жена говорит, что у меня проблемы с улыбкой. Я не из тех, кто прыгает от радости».

Гонсалес Рельян, уроженка Испании, сравнила подход Драйкера с подходом тренера сборной Испании, выигравшей чемпионат мира, Луиса де ла Фуэнте, который ценит игроков не меньше за то, кто они есть, чем за то, как они играют: «У всех в лаборатории ощущение, что всё, что нужно делать, — приходить сюда каждый день, стараться изо всех сил и больше ничего не важно. Нужно просто быть собой».

Возможно, студентам, у которых что-то не получается, будет утешительно узнать, что юный Дэниел Драйкер был самопровозглашённым «очень средним учеником», спорившим с учителями и предпочитавшим спорт учёбе.

Его превращение в выдающегося учёного началось в 1950-х годах в Монреале времён Мордехая Рихлера: в послевоенной еврейской общине, состоявшей из тесно связанных семей, переживших войну и погромы. Еврейская школа, бейглы с маком и копчёное мясо были частью повседневной жизни. Драйкер вспоминает, как во время хоккейных матчей его дразнили «грязным евреем». Он с удовольствием ходил на матчи «Канадиенс» и подрабатывал, разнося газету Montreal Star.

«Монреаль был идиллическим временем», — говорит он.

Единственный ребёнок переживших Холокост родителей, познакомившихся в Израиле после войны и затем иммигрировавших в Канаду, Драйкер объясняет свою настойчивость и трудовую этику влиянием родителей.

Его мать, диетолог и портниха, которой сейчас 98 лет, родилась в польском городе Мелец. Во время Второй мировой войны она скрывалась на чердаке, пережила тюрьму и гетто; её мать и младшая сестра, с которыми она разлучилась во время побега, так и не были найдены. Его отцу, предпринимателю и изобретателю, пришлось «относительно легче»: он вступил в чешскую бригаду британской армии и воевал в Египте против Роммеля, где был ранен.

Родители познакомились в 1945 году, когда отец заметил мать среди сотен беженцев, прибывших на лодках в Израиль. Он так увлёкся, что развёлся со своей тогдашней женой и женился на ней.

«Иногда отец говорил: "Я был узником Холокоста", а мать отвечала: "Нет, не был. Это я пережила его"», — рассказывает Драйкер.

Его карьера эндокринолога была предопределена заранее. Когда ему было 12 лет, мать повела его к эндокринологу, вне себя от того, что её единственный сын такой низкий. Он был ростом 4 фута 8 дюймов, она — 4 фута 10 дюймов. «Эндокринолог посмотрел на нас обоих сверху вниз и сказал: "Мадам, позвольте объяснить вам, как работает генетика"», — вспоминает Драйкер.

Пока его переменчивый отец был чрезвычайно целеустремлён, он умел терять деньги так же легко, как и зарабатывать их. Когда Драйкер был ребёнком, семье пришлось покинуть четырёхкомнатный дом с несколькими уровнями в зелёном монреальском пригороде Таун-оф-Маунт-Роял и переехать в маленькую квартиру в районе Кот-де-Льес, рядом с шоссе.

Этот поворот судьбы оказался формирующим. «Видеть, как мой отец раз за разом разорялся, отрезвляло, — говорит он. — С медициной я знал, что всегда будут пациенты и зарплата».

Шекспировская трагедия, написанная около 1606 года, тоже заслуживает некоторой доли признания за появление Ozempic. В старшей школе учитель раскритиковал Драйкера за сочинение, в котором тот не сумел передать эмоциональное состояние барда при написании «Макбета», и поставил ему 70 процентов.

«Помню, как думал: "Сейчас 1971 год, а не XVII век. Откуда, чёрт возьми, ты знаешь, что думал Шекспир?" — говорит Драйкер. — Так я постепенно склонился к науке, потому что там у учителей было меньше возможностей сказать мне, что я неправ».

Драйкер преуспевал в естественных науках и был принят на медицинский факультет Торонтского университета, где получил прозвище Призрак: его никто никогда не видел на занятиях.

Зинман, его наставник, вспоминает, что Драйкер приводил однокурсников в ярость, получив золотую медаль по хирургии после блестящей сдачи письменного экзамена, хотя почти не появлялся в операционной.

«Он чрезвычайно умён, и это может пугать», — говорит Зинман. Сам Драйкер описывает себя в те годы как порой «самоуверенного» и «дерзкого».

Когда он всё же приходил на занятия, то садился на заднем ряду и подшучивал с друзьями. У него был и другой стимул: однокурсница по медицинскому факультету Шерил Розен, которая позже станет его женой.

«Никого не волновали кишечные гормоны. Классические эндокринологи смотрели на нас как на изгоев».

Розен, ныне видный дерматолог и профессор медицины Торонтского университета, возглавляла кампанию, в результате которой в Онтарио был запрещён солярий для лиц младше 18 лет. По её словам, их ухаживания были то бурными, то прохладными. В какой-то момент Драйкер подарил ей кольцо, сделанное из завязки для хлебного пакета, сказав: «Я на тебе женюсь, но не сейчас. Мы встретимся снова позже». «Она была в ужасе», — говорит Драйкер.

Пара на время рассталась, а затем воссоединилась, как Драйкер и предсказывал. Они женаты уже 45 лет.

Розен, у которой есть серебряная брошь в форме гилы, говорит, что если в лаборатории Драйкер сдержан, то свой энтузиазм он приберегает для «Мэйпл Лифс» и «Блю Джейс», с удовольствием пилит бензопилой мёртвые деревья (у него их две) и испытывает большую гордость за свою еврейскую идентичность. «Он умеет радоваться», — говорит она.

Когда их сыновья были маленькими, он находил время вне лаборатории, чтобы научить их одноклассников готовить картофельные латкес. Он никогда не бывал в лаборатории на Рош ха-Шана и Йом Кипур.

Но у студента, так старательно избегавшего занятий, была и серьёзная сторона. В 1984 году Драйкер отправился в Гарвард на исследовательскую стажировку по молекулярной эндокринологии, желая изучать заболевания щитовидной железы — интерес, возникший ещё в медицинской школе.

Прибытие в Гарвардскую медицинскую школу, где исследователи помогли внедрить инсулин в США и заложили основу для вакцины от полиомиелита, должно было стать моментом академического триумфа. Вместо этого Драйкера постигло разочарование: его руководитель сообщил, что лаборатория щитовидной железы закрывается, и предложил вместо этого изучать малоизвестный гормон глюкагон.

«Я пришёл домой и сказал жене: "Теперь мне, оказывается, нужно работать над геном глюкагона. Глюкагон никого не волнует. Что это за дохлый проект?"»

На деле глюкагон оказался воротами в биологическую систему, которая в итоге привела к его важнейшим открытиям: к семейству кишечных гормонов, участвующих в регуляции сахара в крови и метаболизма.

Примерно через год после приезда в Гарвард у Драйкера появилось предчувствие, что он на пороге чего-то важного, когда однажды он пришёл в лабораторию и обнаружил, что его рабочие тетради исчезли. Сначала он решил, что их украли. Оказалось, его наставник Джоэл Хабенер отнёс их юристам больницы, занимающимся патентами.

Тем не менее молодой учёный тогда и не думал о преобразовании медицины. После трёх лет в Бостоне, с молодой семьёй и постдокторантской зарплатой, которой едва хватало на начинку для пиццы на вынос, он был готов вернуться домой. В 1987 году Торонтский университет предложил ему должность на факультете и лабораторное пространство, и Драйкер вернулся, привлечённый перспективой более спокойной семейной жизни.

Хотя Торонто обеспечил спокойный фон, Драйкер пережил долгий и порой изматывающий период научных прорывов и неудач.

В 1996 году его лаборатория была среди тех, чьи эксперименты показали, что GLP-1 способен снижать потребление пищи, что открыло ещё один путь к лекарствам, которым предстояло стать мировыми заголовками.

Он также занялся GLP-2 — другим кишечным гормоном, обнаружив, что тот стимулирует рост клеток кишечника. Эта работа привела к созданию тедуглутида — препарата для пациентов с синдромом короткой кишки, который принёс почти 1 миллиард долларов мировых продаж в 2024 году.

Но долгие годы исследования GLP-1 были одинокой борьбой. Крупные фармацевтические компании, включая Novo Nordisk и Eli Lilly, изначально скептически отнеслись к белку из яда ящерицы. На медицинских конференциях на его доклады почти никто не приходил.

«Никого не волновали кишечные гормоны, — говорит он. — Классические эндокринологи смотрели на нас как на изгоев».

Даже когда GLP-1 стал рассматриваться как средство лечения диабета, реакция была далеко не восторженной. Экзенатид, первый препарат, созданный для имитации GLP-1, был одобрен в 2005 году. Большинство людей с диабетом второго типа привыкли к таблеткам, тогда как экзенатид нужно было вводить инъекционно. Ранние испытания также показали, что у пациентов часто возникали тошнота и рвота.

По мере выхода на рынок новых препаратов GLP-1 они сталкивались с серьёзными опасениями по поводу безопасности, включая сообщения о панкреатите и утверждения о связи с раком поджелудочной и щитовидной желёз. Последовали судебные иски, а известные исследователи диабета ставили под сомнение их безопасность на страницах New York Times.

Тем не менее препараты работали. Драйкер, к тому времени один из ведущих авторитетов в этой области, стал их открытым защитником, утверждая, что нет достоверных доказательств того, что препараты GLP-1 вызывают рак.

Когда юристы истцов по коллективным искам о безопасности препаратов пригрозили вызвать его в суд повесткой, Драйкер ответил им вызовом: «Я сказал им: "Это будет самый печальный и позорный день в вашей юридической карьере, о котором вы будете жалеть всю жизнь". Они боялись меня, фактов и моей убеждённости». В итоге большинство исков было отклонено.

Оглядываясь назад, Драйкер говорит, что эта критика научила его важности опоры на данные и умения не отступать. «Эти классы препаратов чуть не были похоронены из-за опасений по безопасности, потому что критика была ошибочной, неверной и отражала небрежную науку, — говорит Драйкер. — Я до сих пор говорю своим стажёрам, что лучше быть вторым и правым, чем первым и неправым. Недообещать и перевыполнить — вот модель, по которой я строю свою научную карьеру».

Работа Дэниела Драйкера получила мировой резонанс, какого немногие канадские медицинские открытия достигали со времён открытия инсулина Бантингом и Бестом в 1921 году. Несмотря на колоссальный коммерческий успех препаратов GLP-1, некоторые задаются вопросом, почему Канада не получила больших финансовых выгод от изобретательности, зародившейся в её лабораториях.

Но Драйкер настойчиво подчёркивает, что Ozempic не был канадским открытием, коммерциализированным где-то ещё. Его фундаментальные исследования GLP-1, по его словам, проводились во время стажировки в Гарвардской медицинской школе и Массачусетской больнице общего профиля, а не в Канаде.

Хотя его иногда называют «отцом Ozempic», Драйкер не заработал на этом препарате ни единого цента, несмотря на то что владеет десятками других патентов. Его исследования помогли заложить научную основу для Ozempic, но именно Novo Nordisk разработала семаглутид и вывела его на рынок.

Во что Драйкер действительно верит, так это в то, что Канада теряет научные патенты и инновации, потому что её финансовая и фискальная инфраструктура не способствует разработке лекарств. «Налоги высокие. Нет экосистемы венчурного капитала, готового рисковать. А стимулы для получения роялти и лицензионных доходов здесь не такие, как в Соединённых Штатах».

Подтянутый и наделённый хорошей генетикой, Драйкер сам не принимает препараты GLP-1. Вместо этого он ежедневно занимается спортом в домашнем спортзале не менее 30 минут, бегает несколько раз в неделю и играет в гольф в одиночку, вооружившись клюшкой Kirkland за 250 долларов из Costco. Когда его ужаснувшиеся сыновья — дерматолог и два юриста — недавно подарили ему на День отца клюшку TaylorMade за 1000 долларов, он протестировал обе и оставил себе клюшку из Costco.

Он ездит на седане Hyundai и говорит, что самое дорогое для него — это его семья и серебряные подсвечники, которые его мать закопала рядом со своим домом в Польше во время Холокоста и которые он теперь хранит в Торонто.

Его научная работа, по его словам, «просто работа. По-настоящему важные вещи в моей жизни находятся вне лаборатории и вне научной карьеры». От него ожидают, что он будет «восторгаться радостями научных открытий. И я действительно люблю это дело. Но не так сильно, как свою семью».

Британский таблоид The Sun недавно опубликовал фотографию Драйкера рядом с Лотти Мосс, сводной сестрой Кейт Мосс и звездой OnlyFans, которая попала в больницу после приёма высокой дозы Ozempic и приступа, который она объяснила тяжёлым обезвоживанием. Заголовок гласил: «Я изобрёл укол от жира... почему может существовать огромная неоткрытая польза для женщин и опасная проблема у слишком худых знаменитостей».

Но, несмотря на всю шумиху, колоссальный успех препарата его не тревожит.

Когда ажиотаж вокруг Ozempic впервые разразился в 2022 году, он опасался своего рода «голодных игр Ozempic», когда состоятельные люди, стремящиеся похудеть, скупали весь доступный объём препарата в ущерб людям с диабетом второго типа и другими серьёзными заболеваниями, которым он был нужнее. Теперь же, когда поставки стали более доступными, он не против, чтобы люди принимали препараты GLP-1 для похудения, если это происходит под наблюдением врача и с пониманием преимуществ и рисков, включая возможные желудочно-кишечные побочные эффекты и проблемы с жёлчным пузырём.

«Если здоровая 35-летняя женщина принимает Ozempic, потому что у неё скоро свадьба и она хочет влезть в платье 8-го размера вместо 14-го, меня это не особо тревожит, — говорит он. — Эти лекарства существуют уже 21 год. Это самый изученный класс препаратов для хронических метаболических заболеваний, который у нас когда-либо был».

При этом, добавляет он, Ozempic помог разрушить стигму вокруг ожирения и повысить осведомлённость о том, что это хроническое заболевание мозга: «Я думаю, эти препараты дали многим пациентам новый шанс на жизнь и позволили им вернуть самоуважение».

Через несколько дней после последнего интервью Драйкер согласился сфотографироваться дома в Торонто с живым ядовитым ядозубом по кличке Чириос. Из уважения к домашней кошке Чириоса фотографировали на улице. На вопрос, как прошла съёмка, он ответил по электронной почте: «Я пережил фотосессию с ящерицей 😊».

Но живая ящерица была лишь временным гостем. Мёртвая же, лежащая в морозильнике лаборатории Драйкера, остаётся с ним уже три десятилетия.

«Может, это звучит странно, но я не могу избавиться от животного, которое внесло огромный вклад в науку, — говорит он. — Просто не могу».