Учителя это спасатели, иногда в буквальном смысле
Журналист Питер Мэнсбридж, соавтор книги об учителях, возражает тем, кто считает их «переплачиваемыми» и «недоработавшими», и приводит историю Джоша Уинтерса, которого в школе спасли от самоубийства.

Питер Мэнсбридж, один из авторов книги «Благородная профессия» об учителях, начинает с цифр: в государственных начальных и средних школах Канады работают больше 400 000 учителей, ещё 30 000 — в частных, 50 000 штатных профессоров в университетах, не считая совместителей, преподавателей языков, тех, кто учит в тюрьмах, детсадах и мастерских, и десятков тысяч пенсионеров. И всё же он морщится, когда слышит или читает, что учителя «переплачиваемые» и «недорабатывают».
Это, по его мнению, странная позиция: учителя готовят следующее поколение канадцев, которые будут работать и платить налоги, в том числе на наши пенсии, и учат не только читать и считать, но и быть вдумчивыми, добрыми и уважительными. Если же смотреть на дело проще, спрашивает он, хотим ли мы доверять самое дорогое людям, которым мало платят и которые перегружены?
Аргумент о зарплате он разбирает коротко: да, учителя получают больше средней промышленной зарплаты, но у них не менее четырёх лет высшего образования, а средний стаж — одиннадцать лет. Про «недоработку» говорят обычно, вспоминая июль и август. Мэнсбридж признаёт, что ленивые учителя бывают, как бывают ленивые банкиры, почтальоны, врачи и журналисты, но в подавляющем большинстве учителя не ленивы. Когда несколько лет назад онтарийские учителя в споре с правительством перестали вести внеклассную работу, поднялся шум: школьные спектакли, команды, газеты, шахматные клубы — всё это держится на бесплатном времени учителей. Те, кто охотно вычитает лето, эти часы никогда не засчитывают. А кто думает, что учитель работает с 9:00 до 15:30, не знает учителей: подготовка к урокам, разговоры с детьми и родителями, проверка работ, поездки и кружки съедают куда больше.
Самый недооценённый факт, говорит автор, в другом. Дети приходят и из счастливых семей, и из неблагополучных, и из тех, где над ними издеваются или о них не заботятся. Кто-то уходит из дома без завтрака, кто-то только приехал в Канаду и не понимает ни слова. И от учителя ждут, что он сделает каждого из них, при 28–29 других учениках в классе, полезным гражданином, даже если не все родители поддерживают его. Спорить о трудовых договорах можно, пишет Мэнсбридж, он не утверждает, что профсоюзы всегда правы, но принижать учителей неправильно. Дальше он передаёт слово бывшему ученику — Джошу Уинтерсу.
Джош рассказывает, что его отец когда-то был хиппи и в Суррее, Британская Колумбия, попал в банду, употреблявшую героин. Потом, уже в Онтарио, он пришёл в церковь, по сути секту, стал очень религиозным и строгим, а позже перевёз семью в маленький городок в Онтарио. Пять раз в неделю они ходили в церковь, интернета не было, телевизор почти запрещали. Джош чувствовал, что чем-то отличается, но считал это «своим крестом» и верил, что если будет достаточно хорошим для Иисуса, найдёт идеальную девушку. Много лет спустя отец признался, что подозревал, что сын гей, и надеялся уберечь его от поп-культуры.
В десятом классе Джош подружился с учительницей английского Кэндис Фунг. У неё была политика открытой двери, она не навязывала мнений и учила смотреть на жизнь шире религиозной оптики. Он заглядывал к ней в свободные уроки, и она откладывала проверку тетрадей, как бы ни была занята. Они ни разу не называли вещи своими именами, но она явно понимала. «Если однажды ты придёшь с мужем, это нормально. И если с женой и детьми — тоже нормально. Я не сужу», — говорила она.
Дома становилось тяжелее. У отца нашли рак, он злился и впадал в уныние, требовал: «Ты ведь подаришь мне внуков? У тебя будет девушка до моей смерти, правда?» Мать с трудом справлялась и ушла в себя. Родители лечили «проблемы» Джоша таблетками, поэтому у него накопился запас антидепрессантов, антипсихотиков и снотворного. Кэндис стала его убежищем: разрешала звонить ей домой по вечерам. Только годы спустя он узнал, что у неё были свои проблемы со здоровьем.
Когда у Джоша появилась девушка, он подумал: «Теперь люди перестанут считать меня геем». Отношения быстро рассыпались, и он решил: если не получилось даже с одной девушкой, надежды нет. Самоубийство в церкви считалось грехом, но быть геем, думал он, ещё хуже. Он написал Кэндис записку с благодарностью за время и понимание — не как призыв о помощи, а чтобы она знала, как много это для него значило, — и пошёл домой за таблетками, чтобы выпить их в парке, где раньше курил травку с друзьями.
Кэндис вернулась с собрания раньше, нашла записку и прочла между строк. Она пошла к завучу Барб Голдхок, которая и раньше защищала Джоша: пыталась найти ему помощь в сфере психического здоровья, когда в маленьких городках Онтарио её почти не было, и по телефону заставляла вставать и идти в школу. Голдхок позвонила его матери, та помчалась в парк. Он успел принять немного, но его отвезли в больницу, промыли желудок и оставили на ночь под наблюдением. Психологам он наговорил оправданий: «Всё нормально. Просто плохой день. Глупость. Я был под кайфом». В маленькой больнице психическое здоровье не принимали всерьёз, и ему охотно поверили.
После этого Барб и Кэндис стали поддерживать его ещё больше. Они взяли с него клятву никогда не повторять попытку: «Наши номера у тебя есть, звони в любое время». Если бы они прочли записку и просто пошли домой, подумав, что он драматизирует, уверен Джош, он бы ушёл из парка в мешке для трупов. «Я жив сегодня благодаря преданности и даже любви этих двух необыкновенных педагогов».
Источник: thewalrus.ca →
Maple Barrel пересказывает и сокращает публикацию по-русски, сохраняя ссылку на оригинал.